сюжетfaqлицаих ждутсписок персонажейвампирыковеныновемвиратмагияобъявления
махтгисверена
Германия, Швейцария, Австрия 2019 год. Маги живут бок о бок с обычными людьми. Они привыкли оставаться незамеченными, жить по своим собственным законам и свысока смотреть на остальное человечество. Но долго ли это может продолжаться в эпоху повсеместных уличных камер и социальных сетей?

Ты делаешь первый шаг внутрь, а тебя уже приветствуют теплые отблески огня в уютно потрескивающем камине.

В этой библиотеке тысячи томов, но ты точно знаешь, что тебе необходимо

Самое прекрасное, что есть в сокровище, — это то, что оно существует.

Взрослые ужасно испорченные, потерянные люди. Всё потому что они забыли, на самом деле забыли, что вовсе не обязательно притворятся всё время. Фишка в том, что ты вовсе не взрослый.

Alia Tempora

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Alia Tempora » Настоящее » и дрогнули пути и разошлись крестом


и дрогнули пути и разошлись крестом

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

и дрогнули пути и разошлись крестом
Petra Althaus & Josef Schwarz

https://i.imgur.com/0KMoGp4.gif
классический союз гвоздики и штыка

Wiener Zentralfriedhof, 10. März 2019
они ездили в хэмпшир, любили виски и пти шабли.
а потом его нарядили и погребли

+1

2

Я написала Ваше имя и не могу писать дальше.
М.Ц.

[indent] Гил. Ги-и-ил. Она растягивала звуки его имени и старательно не смягчала последнюю согласную, чтобы он чувствовал себя скалой, горой, щитом, защитником. Чтобы он был всем тем, чем не мог быть дома. Поэтому и существуют курорты — чтобы быть тем, кем ты не бываешь.
[indent] Могильной плитой станет каждый из них. Правда, сомнительное утверждение, Петра вот уверена не была до последнего десятилетия, что найдется кто-то, кто ей плиту закажет. И на памятник в полный рост она никогда не рассчитывала. Ну может быть только чуть-чуть, когда ее любил скульптор, что видел в ней мертвую. Теперь перед ее глазами мертвый, постаревший Гил, такой правильный и послушный, что пережил всех, чтобы оказаться среди лысых деревьев и плакальщиц. Надо тоже проронить пару слез. Надо. Не прятаться за большими солнцезащитными очками, темным платком поверх черного плаща, а плакать. Может, утешать жену скончавшегося, его детей, внуков. Как много их народилось. Гильберт основательно отпечатался на этой земле своим пометом, потому и уходит.
[indent] И приглашает на свои похороны. Не мог не пригласить. Через уста других людей, что сидят в кофейнях Вены, щебечут в Бадене, звучат в Австрии. Нас так мало, говорят, что каждого мертвого провожают. Петра кривится — они говорят, а ее не проводят. Потому что Альтхаус — это что-то соседнее с хаосом. Такая путаница с этими тиранами, правда? На них именные приглашения не пишут.
[indent] На Шварцев, вот, пишут.
[indent] Йозефа сложно не заметить. Даже если он весь в черном среди ворон, даже если он в очереди на соболезнования, даже если он один из ряда таких же светловолосых и голубоглазых — к нему взгляд прикован. Как сама Петра к нему прикована. Она даже трет запястья, скрытые длинными рукавами свитера, чтобы проверить, на ней ли все еще наручники? Иллюзия. Она никогда не носила железных браслетов на руках, а цепи тем более. Но взгляд-то как-то Йозеф к себе приковал, правильно?
[indent] Он не забирает у нее возможности посмотреть на гроб Гильберта из тени соседнего высокого памятника. Рядом с каблуками дрожат чужие свечи. Лампадку она не принесла, потому что ее едва хватает на ту единственную, что целый век у кого-то в руках. Гильберту достаточно, что она была в его руках, когда ему это было нужнее всего.
[indent] Когда было платье — белое, собирающее пыль дорожек, — когда был зонтик — большой, для двоих, — когда была девичья неуверенность — а вдруг он лжет? Когда все это было? Воспоминания просыпаются по щелчку, хотя перед глазами нет ничего знакомого. Даже парень, улыбавшийся ее смеху, теперь старик. И она — старуха.
[indent] На нее замороженным металлом смотрит ее настоящее. Еще молодое, еще полное сил, еще грациозное, будто хищник, который сжимает тебя за загривок, игриво угрожая перекусить яремную вену. Совсем это не похоже на игру. Между ними сотня метров, но сквозь очки кажется, будто на расстоянии вытянутой руки. Может, он нашел чужую в этой трагедии? Необязательно же ее. Необязательно «Петру». «Незнакомка». Прекрасное объяснение для тени в тени, что не выходит на солнечный свет из-за чужой могила. Оловянный солдатик, что стоит на месте, сложив руки в замке под грудью. «Давай не будем усложнять», — могла бы сказать она. Но это час Гильберта, а не Йозефа. Йозефа она попросила не беспокоить ее в его квартире. Попросила закрыть дверь и оставить ключ в почтовом ящике, хотя знает, что у него может быть очень много дубликатов. Руки не устанут перебирать те ключи, что он собрал для ее черепной коробочки.
[indent] Она не слышит, что говорит распорядитель, который создает ощущение, будто все как у обычных смертных. Маги не любят церковь, не дружат с ней, потому что ладан их ослабляет. Поэтому хороня невдалеке от парочки храмов своего, они «играют».
[indent] «Гил, благодарю, что выжили», — говорит Петра про себя, сжимая сухое запястье. Сумасбродство и хорошее воспитание: целоваться на Вы. Всему их поколению, растянувшемуся на сотню лет, нужно говорить «благодарю». Потому что тогда Альтхаус не чувствует себя памятником, не чувствует себе скульптурой, которую все-таки сотворил, но забыл оживить Пигмалион. К ней пришла в гости Афродита, присела на краешек кровати, протянула свою прекрасную руку и сказала: «Время платить по счетам».
[indent] «Благодарю, что не искали», — говорит она, памятуя о том, как было больно представлять, что кто-то ищет ее посреди Великой войны. А потом оказывалось, что никто и не искал. Ей все дарили свободу. Все до одного. И забирали. И дарили. Это колесо вращалось, а потом споткнулось о Йози. Он был тем, кто искал, когда она даже этого не хотела, а иногда совсем не желала.

+1

3

Йозеф захлопывает водительскую дверцу и щелкает металлическим колесиком зиппы. Раз, второй, третий. Прикурить прилипшую к нижней губе сигарету получается лишь на четвертый , но горькая сладость первой затяжки унимает лёгкое раздражение. Маг прячет зажигалку во внутренний карман антрацитового пиджака от Хьюго Босс, фасует ладони в карманах брюк и, щурясь, запрокидывает голову назад. Плавно раскачивает её вправо-влево, разминает плечи до характерного хруста в позвонках. Когда Гретта в последний раз его сюда приводила? Кажется, вечность тому назад, но стоило Шварцу вновь оказаться у главных ворот, и время исчезло, как исчезают под натиском прибоя следы на песке. В белокаменном царстве смерти ничего не меняется.

   Он курит очень быстро и жадно, по-солдатски пряча яркий огонёк в ладони – привычка, от которой бывавшему на фронте уже никогда не избавиться. Васильковые глаза сквозь прищуренные веки целятся в траурную процессию на юго-западе. Если бы это было в силах мага, они бы сейчас сидели в уютном кафе при Sacher за чашечкой кофе. Но с Петрой договориться не так уж и просто – после войны Петра вся из себя за личное пространство и прочую ерунду. Впрочем, наверно, она была такой и до, просто Йозефу в голову не приходило спрашивать. Он методично ввинчивает каблуком тлеющий сигаретный фильтр в землю. Хватает с пассажирского сидения букет желтых нарциссов, спешит присоединиться к скорбящим, задевая хрупкую фигурку Альтхаус по касательной. Взглядом, разумеется. Но этого достаточно для того, чтобы по телу пошли мурашки.

   Его глаза, мягкая улыбка и руки, в которых с трепетом покоится ладонь вдовы – буквально всё в нём говорит «мне очень жаль». Хорошо, что никто из присутствующих не умеет читать мысли и останавливается перед фасадом. «Мне очень жаль, что это был не я, а старость», пожалуй, последнее, что хотели бы услышать убитые горем плакальщики. Йозеф кивает и плавно выпускает ладонь вдовы, отступает в тень. У кого-то хватает наглости шептаться о том, какие нелегкие занесли сюда Шварца. Говорят, они могли быть любовниками – Гил с Йозефом или Йозеф с его женой, однако, не уточняют. Мужчина смеется, правда, сохраняя приличие, делает это про себя. В конце концов, никто не мешал ему совмещать.

   - Интересно, мне тоже нужно будет умереть для того, чтобы ты признала во мне хорошего человека? – почти шепотом говорит он, не сводя взгляда с удаляющейся вдаль процессии. Они стоят на безопасной для Альтхаус дистанции. Безопасной во всех отношениях – отсюда её не увидит обманутая вдова, здесь её не ухватит под локоть Шварц. Их разделяет клён и целая пропасть переживаний, которые мужчине чужды. Кладбищенские ребята быстро заполняют вырытую яму землёй, выравнивают грунт. Им чужды какие-либо сантименты, им безразличны чужие жизни и смерти. Для них что первое, что второе – бизнес и ежедневная рутина. Он бы справился с этой задачей быстрей и изящней, больших усилий ему стоит сдержать пренебрежительный оскал. Строго из уважения к Альтхаус, разумеется, только она этого не ценит. Морось оседает на плечиках пиджака россыпью жемчуга, изо рта вырываются облачка пара.

   - Будешь? – он прислоняется плечом к стволу и протягивает серебристую фляжку с бренди. Смотрит на черный прямоугольник, очерчивающий силуэт гроба, скользит взглядом дальше. Где-то рядом последний покой нашел Моцарт, а чуть дальше Грета впервые позволила ему подняться выше чулочных подвязок. Он вдыхает полной грудью и закрывает глаза, препарируя запахи и воспоминания, отделяя зерна от плевел. Сырая земля пахнет весной, надеждой и, вместе с тем, чем-то неотвратимым. Её запаху очень подходит гроза и свежая листва на деревьях. Белое кружево, саван, ветка яблони и вишневый штрудель. Но штрудели, как и горячий, ароматный кофе в Sacher, а они с Петрой в самом центре старого венского кладбища, в пятнадцати шагах от ямы, в которую только что утрамбовали их общего любовника.

   - Хороший был парень, - врёт и не краснеет. Плавно поворачивается и теперь упирается в дерево широкой грудью. Смотрит на Петру изучающее, как дикий зверь на от бессилия опустившего руки дрессировщика. Хей, малыш, я думал, ты не сдашься так быстро. В его руке все еще лежит фляга и он попрежнему предлагает её ведьме. Мягко кивает головой - "я все понимаю" - словно заверяет, что это поможет.

Отредактировано Josef Schwarz (2019-04-22 17:51:09)

+1

4

[indent] Быть могильной статуей — поднять руки в молитвенном жесте, развернуть голову к небу лицом, закрыть глаза, обратиться в камень. Петре очень нравится эта перспектива. Точнее, начинает нравиться, когда ее одиночество в тени дерева нарушает Йозеф. С такой массой тела нельзя передвигаться тихо, но Шварц может. Впрочем, заявляют ученые, слоны в посудной лавке тише, чем ослы или лошади.
[indent] — А может, ты лучше станешь хорошим человеком при жизни? — Альтхаус смотрит на небо, как будто собираясь воплотить свою задумку в жизнь, но не получается. Весеннее солнце даже не выжигает ей глаза. Оно не может посоперничать с голосом Йозефа, выжигающим все нутро и добирающимся до глубинного, сокровенного. У каждой женщины есть несколько тайн, которые они несут с собой только ради того, чтобы они были с ними. А у Петры еще и те, которые она вынуждена хранить вдали от чужих глаз. Шепот австрийца из Дома Мысли может проникнуть даже глубже. — И не будешь дожидаться моей смерти?
[indent] Все чаще приходят мысли о том, что для нее уже не будет ничего нового в этом мире. История не будет готовить чего-то специально для нее. Если скосить взгляд, то можно увидеть молодость на пороге первого века и почувствовать, как больно сжимается сердце старухи, которая прячет руки в карманы плаща, чтобы не замечать их слабости.
[indent] Они зато держат чужую фляжку и не выпускают, не дают ей упасть, правда, все же не подносят ко рту. Альтхаус иногда кажется, что она ведет себя как подросток, который делает все наоборот, лишь бы не так, как велят. Может, поэтому она все еще принимает общество Йози и даже радуется ему, находя приятное в их беседах, в их тесном сплетении тел, в их истории, где господствует все-таки одна фигура? Может все дело в том, что раны старости, наносимые без особого рвения, больше от неуверенности самой ведьмы, зализываются таким же разрешением на бунт? Вот тебе, дорогая, солнце мое, огонек во тьме, корт, на котором ты можешь развернуть свое маленькое восстание вкупе с карманной революцией, но не забудь, что после удара часов ты снова станешь тыквой. Потому что тебе напомнят, кто ты есть и кем была.
[indent] — Возможно, — говорит Альтхаус, подразумевая степень отличия ушедшего, и выпивает немного из фляги. Это «немного» чувствуется как знакомый пожар в горле и желудке, от которого не сносит крышу, но начинает шатать голову. В их семье пили много, питая огонь чем угодно: спиртом, досками от разрушенных домов, трупами из этих самых домов… Лишь бы горело и не гасло. — Это было так давно. Тебя тогда не было. И меня, наверное, тоже. Были Ника и Гил, которые встречались каждое лето, оставляя часть чего-то в Бадене. Для Ники Гил был чудом света, да… Не знаю, чем уж он был для последних поколений, в том числе для тебя. И знать не хочу.
[indent] Альтхаус возвращает флягу хозяину, быстро оговаривая то, что ей не хочется разрушать воспоминания, с трудом сохранившиеся в памяти спустя столько лет. Никто ведь не отмечает юбилеи любовников, особенно если один из них думает, что девочка с курорта погибла на Великой войне. Петра поднимает очки и закрепляет их поверх платка, чтобы вытереть выступившую на глазах влагу запястьем. Так мало слез и все, скорее всего, от крепкого напитка, нежели от сожаления. Прости, Гил, твой час истек, время для чего-то более живого и настоящего, что может дышать и делать больно с особой чувственностью. Например, делать вид, что «все понимает». Может ли он понять то чувство, когда уходит твое поколение? Видеть, что машина смерти, которая не играет в лотерею, а просто закапывает всех, уже настраивается на тебя. На войне у нее были шансы, а сейчас — нет.
[indent] Спустив шарф и убрав очки в сумку, Петра отходит от дерева на тропинку, ведущую к одному из десятка выходов с Центрального кладбища. Мимо храмов, мимо колумбариев, мимо монументов погибшим воинам, мимо тысяч свечей, которые не гаснут, потому что несколько раз на дню их проверяют смотрители. За вами хоть кто-то присмотрит, когда вас не станет, даже если дети вас прокляли.
[indent] Что-то екает в груди, и Альтхаус останавливается. Дети. У нее было столько возможностей иметь детей, а в итоге где-то ходит — а может уже и нет — тот единственный, которого она оставила и все еще не смогла найти. От собственной трусости или занятости. Неправильно. Она уже смирилась с тем, что представиться ему не матерью, а скорее женщиной, что родила. Матерью, может быть, стала та самая возлюбленная Александра. Петра отчаянно желала им двоим счастья в тот момент, когда продавала свою жизнь в обмен на жизнь Петера. Самая глупая сделка.

Отредактировано Petra Althaus (2019-04-28 00:40:58)

+1


Вы здесь » Alia Tempora » Настоящее » и дрогнули пути и разошлись крестом


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC